Лето только начиналось, а с началом лета наступила пора беззаботного времяпрепровождения. Позади остался третий класс сельской школы, теперь он, Павел - уже четвероклассник, а значит - совсем взрослый. Правда, ведь, взрослый, нога аж тридцать седьмого размера! Он любовно оглядел новые, в запрошлую субботу привезенные тетей Полей из города кроссовки, лежащие рядом, вытянул из воды одну ногу, наскоро обтер старой выгоревшей на солнце фуфайкой, и аккуратно погрузил сине-красную от ледяной проточной воды ступню в мягкую замшу, зашнуровал, покрасовался. То же проделал и со второй ногой. Вскочил, отряхнулся – ну, и чем не жених?

С песчаной запруды, с которой мосток не виден из-за высоких камышей, донесся веселый девичий визг. ”Никак, городские девки купаться надумали. Наших сюда калачом не заманишь - вода уж больно холодная.”- мелькнуло в голове у Павлика. От старших ребят он слышал и не раз про такие купания городских красоток, а Леха Берест однажды похвастался, что вот так, однажды, увидел купальщиц, ну абсолютно без одежи, голых то есть. ”Вот бы хоть раз поглядеть”. - позавидовал тогда Павлик приятелю. Странно, но абсолютно не хотелось идти и смотреть на этих девок, пусть даже и совсем-совсем голых. Другим у него сейчас голова занята.

Павлик вытянул шею, прислушался - да нет, не шаги, показалось. Он осторожно присел на корточки и уставился в воду, как в кривое зеркало. А фуфайка-то совсем старая и нос смешной, кнопочкой, к тому же облупился весь на постоянном солнцепеке. Павлик зачерпнул пригоршню воды, пригладил вихрастый светлый чуб.

Ну, когда ж придет-то уже? – заёрзал он на месте: А может и вовсе не придет. С нее станется. Городская!

Сидеть на месте и ждать непонятно чего он истомился, поэтому решил размять ноги, а заодно и поглазеть на голых купальщиц - будет потом что пацанам рассказать, авторитет свой заработает, не все ж Бересту верховодить.

Павлик, не долго думая, вновь разулся, подсучил штанины и спрыгнул с мостка прямо в реку.

Раздвигая на пути своем заросли камыша, он, как цапля медленно переставляя то одну ногу, то другую, продвигался к нужному месту. Ноги сводило - вода была та ещё, но мучения его вскоре закончились - впереди открылась неширокая песчаная полоса. Теперь Павлика и хозяек веселых звонких голосов разделяло только одно препятствие - жидкая полоска сорной влаголюбивой травы. Ступать по ней было неприятно, сухие стебли больно царапали голые пятки, и Павлик пожалел, что не взял с собой кроcсовки. Несколько шагов, и Павлик мог уже спокойно слышать голоса, и даже кое-как удалось ему разглядеть розовые фигурки в воде. Павлик приблизился настолько, насколько невысокие травяные стебли рядом позволяли ему наблюдать и одновременно оставаться незамеченным. Девок было трое. Две абсолютно голые - резвились в воде у берега. Одна в цветастом платье-сарафане сидела на берегу.

  Лена! Иди купаться! - кричали ей подруги.

  Да ну вас. - отмахивалась та с берега: Вода холодная!

  И ничего не холодная!

И тут Павлика словно током ударило, девка в цветастом встала и пошла прямо в его сторону. Мальчик лег на живот и замер, а та, как ни в чем ни бывало, повернулась к нему спиной, задрала юбку, спустила синие трусики и, обнажив нежно белую попу, уселась на корточки… Через мгновение Павлик услышал нечто наподобие журчания маленького ручейка. Он понял, что девка в цветастом сидит в метре от него и самым наглым образом писает! Вот ведь городские! Ни стыда у них, ни совести! И тут Павлик почувствовал, что сам нестерпимо хочет в туалет, но шевелиться было нельзя, поэтому он машинально засунул руку себе между ног и изо всех сил прижал ее к ширинке.

Девка, между тем, закончила свое дело, натянула трусы, юбку оправила и пошагала тропинкой к деревне, крикнув что-то своим подругам. Павлик же, словно завороженный, остался наблюдать за остальными двумя.

Жирные-то какие, - думалось ему: груди чуть ли не до пупа висят, и попы мясистые и ляжки дай Боже.

От вида дивных женских прелестей сердце его бешено заколотилось. Ну, прям все как в журналах заграничных, которые страший брат Вовка под половицей прячет, точь в точь! Надо же, такое диво вживую увидать!

Но природа брала свое, писать хотелось смертно, и он так до конца и не насладившись дивом-дивным, стал медленно отодвигаться в камыши. Уже через пару минут наступило желанное облегчение, и Павлик решил вернуться на мосток.

Бежал быстро, дороги не разбирая. И одна лишь мысль подстегивала его босые пятерни - вдруг она уже там, вдруг ждать не станет, без него уйдет? Вернулся, огляделся, нет ее и в помине. Может не придет? - затаилось в голове. Да нет, придет. - успокаивал он сам себя, да так и проторчал на договоренном месте до самой темноты.

Не пришла, знать так тому и быть. Домой пора. Но Павлик решил домой не торопиться, а сходить к ее даче, посмотреть, не случилось ли чего.

Кое-как, в полутьме добрел до знакомого дачного поселка “Веселый”. Постоял перед ее домом, посмотрел на горящие окна второго этажа складного на городской манер построенного коттеджа, потоптался на месте.

  Ты что ж не входишь, кавалер?

Павлик вздрогнул. Навстречу шла ее бабка с небольшим бидончиком, никак за молоком к Акулине ходила.

  Я это...- промямлил Павлик: Оля со мной в лес обещалась...

  Заходи, заходи. - бабка подтолкнула его к калитке: Клубнички поешь с молочком. Чаю попьем.

  Можно и чаю. - по-взрослому согласился Павлик: Можно и с молочком.

  Ольга! - крикнула бабка: Спускайся, Павел пришел!

Ответа не последовало.

  Поднимись-ка к ней, ты попроворней меня будешь, видать, опять в наушниках своих, все музыку слушает, “Модный толк”, или как там его, лохматый такой и толстомордый, и белесый с ним?

  “Модерн толкинг.” - ответствовал Павлик, моментально загордившись собой (телек небось смотрит и радио слушает, и опять-таки брат старший есть, который в музыке не слабо разбирается).

Он живо поднялся по крутой деревянной лестнице. Перевел дух и постучал в ее комнату. Она не отозвалась, и Павлик надавил на дверь, которая со скрипом отворилась. Он просунул внутрь голову, повертел ею туда-сюда, ничего не разглядев, замешкался, но потом решил все-таки войти. Да не просто так, впечатление произвести решил, поэтому сразу вспомнил обращение к школьной директрисе одного из учителей - Льва Яковлевича, когда тот в директорский кабинет заходил.

  Милостивая государыня, не позволите ли войти? – сказал Павлик не своим голосом и, осмелев, вошел в комнату.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками. Белая маечка сползла с тонкого плечика, обнажив четко очерченную родинку. Русые волосы взлохматились. Глаза все же подняла, широкооткрытые, заплаканные. Во взгляде ничего, пустота, даже вопроса никакого нет.

Павлик посмотрел на нее, и ему сделалось грустно и даже стыдно. Как он мог на чужую наготу пялиться, когда вот она, Богиня, перед ним сидит, расстроенная чем-то. Узнать бы, что случилось, может, обидел ее кто? Но язык словно отсох, будто все слова позабыл в одну минуту.

Пауза явно затянулась, но Павлик был не в силах совладать с собой, он даже испугался, что просто-напросто разучился говорить вообще.

  Ты извини... - вдруг сказала Оля: Я с тобой в лес обещала пойти.

  Ничего. Я понимаю. - ответил Павлик, втайне же обрадовался, только не тому, что какой-никакой разговор у них завязался, а что дар речи к нему вернулся.

  Ничего ты не понимаешь. - выдохнула Оля: Я и сама ничего не понимаю. Влюбилась просто.

Павлик зарделся, голову в сторону отвернул, а сердечко так и подпрыгивает. Неужели в него, в Павлика? Вот ведь девчонки, не поймешь их, странный народ, плакать-то зачем? Неужели она может подумать, что любовь ее неразделенная? Неужели не видно по нему, по Павлику, что не первый год он по ней сохнет. И лета ждет как манны небесной. И вовсе не из-за каникул, а потому что она из города приедет. Как обычно. На целых три месяца. Он-то уж думал, что взаимности ему не видать как своих ушей. А тут такое! Ну не диво ли?! И он был готов уже почти закричать, что он тоже, да не то что влюбился, а любит ее всей своей десятилетней мальчишеской душой. Что так он ее любит, что даже дважды курил с горя и один раз напился, утащив из родительского серванта полбутылки портвейна. А сколько он фильмов про любовь пересмотрел за это время, ни одного не пропустил, некоторые даже по нескольку раз.

Но крикнуть не получилось, потому что Ольга продолжала говорить, и до него стало, наконец, доходить, что влюбилась она вовсе не в него, а в брата его старшего, в Вовку. В Вавку-козявку, как дразнил его Павлик еще в раннем детстве. В этого прохвоста, который прячет от родителей запретные журналы с голыми тетьками, да это что еще. Вовка лет с двенадцати курит, пьет самогонку, ругается грязно, а по ночам, Павлик сам не раз видел, дрючит своего писюна под одеялом. А писюна дрючат только больные на голову или те, кому бабы непонятно что не дают. Про голову он от матери узнал, а про баб от Мишки-киномеханика. Нашла же она в кого влюбляться! Только возмущаться уже сил не было, сердечко ёкнуло и остановилось, не то чтобы совсем, но еле-еле стучало. Пятки замерзли. Да все замерзло, зазнобило Павлика, а потом вдруг в жар бросило, и снова холодно стало и опять горячо. Эх, Вавке-козявке бы такое испытание, а то укатил небось на своем мопеде в Захватово на танцы. И танцевать-то толком не умеет, топчется чего-то, руки смешно так выкидывает, то левую, то правую, даже в такт не попадает - знает Павлик, какой из брата танцор.

  Делать-то что думаешь? - обреченно спросил.

  Да ничего не думаю, - ответила Оля: он в мою сторону и не смотрит даже. Хотя я тут подсчитала, когда он из армии придет, мне шестнадцать будет. Но до этого надо еще пять лет ждать.

Интересно, - подумал Павлик: откуда это она про армию узнала? Про армию даже папка с мамкой не знают, а знает только он, Павлик, что Вавка в десант собирается.